И. А. Ильин о патриотизме и причинах русской катастрофы 1917 года

Томсинов В. А.,

зав. кафедрой истории государства и права юридического факультета МГУ им. М.В. Ломоносова, доктор юридических наук, профессор

И. А. Ильин о патриотизме

 и причинах русской катастрофы 1917 года[1]

 

 

Иван Александрович Ильин (1883–1954) жил в эпоху революций и мировых войн. Первую русскую революцию он встретил в возрасте двадцати двух лет без малого, а февральскую и октябрьскую 1917 года — тридцатичетырехлетним. До 26 сентября 1922 года он находился в России, а затем до самой своей смерти в 1954 году — на чужбине, в Германии и Швейцарии. «Чтоб ты жил в эпоху перемен», — гласит древнекитайское проклятье. Оно подразумевает, что времена крупных общественных потрясений настолько мучительны для человека, что не могут не восприниматься им как наказание. И для Ильина русские революции были тяжким испытанием: он видел, как разрушалось Русское государство, как падала в революционный омут и гибла его Родина. И он сам был несколько раз на краю гибели, и лишь чудо спасало его от расстрела. Как будто некий рок вел его по жизни так, чтобы он мог, испытав на себя тяготы революционной катастрофы, получить затем возможность спокойно обдумать ее причины и записать на бумаге свои размышления о ней.

Творческое наследие И. А. Ильина включает в себя научные и публицистические произведения по самым различным отраслям гуманитарного знания: правоведению, государствоведению, философии, социологии, политологии, этике, литературоведению, культурологии, искусствоведению[2]. Но главную часть этого огромного наследия составляют его мысли о России, о ее трагической судьбе, об угрозах, которые несет ей будущее. Во многих своих суждениях о будущем своего Отечества Иван Александрович оказался провидцем. Он предвидел многое из того, что случилось с Россией в глубоко несчастные для нее 90-е годы ХХ века. Ясно осознавая, что крах коммунистического государства в России повлечет за собой новую катастрофу для Русской цивилизации и не менее пагубную, чем та, которую вызвало крушение Российской империи, Ильин пытался наметить в своих работах пути выхода из этой катастрофы. «Все, что я уже написал и еще пишу, и еще напишу, — все посвящено возрождению России, ее обновлению и ее расцвету», — признался он в 1950 году.

Основным объектом своих исследований в области научной юриспруденции Ильин избрал тему правосознания. Кризис правосознания русского общества он считал одной из главных причин русской катастрофы 1917 года, и возрождение России связывал с формированием нового правосознания. Русский мыслитель был твердо убежден, что «ревом, ломом и погромом Россию не спасешь» и главным средством восстановления разрушенной российской государственности считал воспитание в народе и в правящей элите уважения к закону и суду. «Правосознание, — писал он, — должно стать в России предметом преподавания и публичного культивирования (герои долга, справедливости, государственной силы, военного и гражданского подвига). Необходимо учреждение обществ борьбы с взяткою и произволом; необходима публичная апология неподкупности и совестно-справедливого усмотрения. Раздача орденских знаков не должна быть более механическою. Корпорации, культивирующие право (судебные деятели, адвокаты, полиция, фабричные инспектора), должны установить суровые суды чести. Государственность должна как бы систематически подкожно впрыскиваться индивидууму. В массе надо воспитывать автономное, патриотическое правосознание»[3] (выделено мною. — В. Т.).

Надо ли доказывать, что эти рекомендации И. А. Ильина в высшей степени значимы для современной России, что именно распад государственного и правового сознания в обществе и прежде всего в правящем слое составляет главную ее беду.

Государство — это не только совокупность учреждений или институтов, но еще и духовное поле, заставляющее население повиноваться носителям публичной власти, соблюдать законы, выполнять свои гражданские и государственные обязанности. Ядром этого духовного поля является, с одной стороны, доверие народа к лицам, обладающим государственной властью, а с другой — уважительное отношение людей, составляющих правящий слой, к своему народу, его достоинству, интересам и потребностям.  «Революция зарождается в стране не в момент уличных движений, но в тот момент, когда в душах начинает колебаться доверие к власти»,[4] — утверждал И. А. Ильин. Появление и распространение в обществе презрения к носителям государственной власти он считал процессом, который неминуемо влечет за собой разложение правосознания, что в свою очередь убивает в людях честь и совесть, чувство меры и справедливости, разрушая тем самым государство. Поэтому, подчеркивал русский мыслитель, «тот, кто облечен властью, имеет священную обязанность поддерживать уважение к ней»[5] (выделено мною. — В. Т.).

Подобную мысль высказывал в свое время и К. П. Победоносцев[6]. «Вся тайна русского порядка и преуспеяние — наверху, в лице верховной власти, — наставлял он наследника престола цесаревича Александра Александровича. — Не думайте, чтобы подчиненные Вам власти себя ограничили и поставили на дело, если Вы себя не ограничите и не поставите на дело. Где себя распустите, там распустится и вся земля. Ваш труд всех подвинет на дело, Ваше послабление и роскошь зальет всю землю послаблением и роскошью, — вот что значит тот союз с землею, в котором Вы родились, и та власть, которая Вам суждена от Бога»[7].

С Победоносцевым И. А. Ильина роднило и понимание высокого государственного значения русской нации. Иван Александрович так же, как Константин Петрович связывал судьбу российского государства с его способностью защищать русские интересы. «Мы не знаем, — писал Ильин, — как сложится государственная власть в России после большевиков. Но знаем, что если она будет антинациональной и противогосударственной, угодливой по отношению к иностранцам, расчленяющей страну и патриотически безыдейной, то революция не прекратится, а вступит в фазу новой гибели»[8] (выделено мною. — В. Т.)

И. А. Ильин хорошо понимал, что крепость государственного организма в огромной степени зависит от единства его культурной, духовной жизни и провозглашал лозунг «Россия для русских». При этом он отмечал, что «русским является всякий, кто интерес единой русской Родины ставит выше индивидуализма и всякой коллективной части. Формула: “я русский и притом грузин, армянин” и т. д. Иноплеменник и неправославный могут быть русскими, но враг русского племени, Православия и русского языка фактически остается враждебным иностранцем»[9]. Выражая своим лозунгом «Россия для русских» идею необходимости поддержания культурной общности населения Российского государства, русский мыслитель высказывал вместе с тем мысль о том, что малые народы России «должны иметь духовно-культурную автономию» и единый общий с русскими государственный язык, нести государственно-патриотическое служение и пребывать под политическим суверенитетом двуглавого орла»[10].

*   *   *

В феврале 1918 года Ильин выступил в публичном собрании Общества младших преподавателей Московского университета с большой речью на тему патриотизма.  В ней Иван Александрович предпринял попытку выявить главные причины революционной катастрофы 1917 года, приведшей к распаду Русского государства. Одновременно он выразил собственное душевное состояние, которое переживал в те чрезвычайно горестные для русского человека времена.

«В наши дни душа живет скорбью и гнетом, — начал он свое выступление. — Мы все ходим подавленные, в непрестанной борьбе с чувством стыда и беспомощной растерянности. Душою овладевает странное и невыносимое чувство, что нас нет; то, что мы считали собою, рассыпалось; распалось; и не стало единого, великого народа; нет его воли; умолк его разум; извратилось его чувство; разложилась его жизнь. Где то, что называлось сотни лет «русским государством»? Есть ли в его гражданах сознание своего единства? Есть ли воля к единению? Где единая, верховная власть? Есть ли определенная территория? Где основные и неосновные законы? Где армия? Где суд? Где права и обязанности граждан? А если нет этого всего, то можно ли говорить о русском государстве? — когда все, все, все в разложении, в прахе, в позоре. Наша Россия стала тучею песка или пыли, которую гонит куда-то ураган истории»[11].

Набросав несколькими мазками печальную картину крушения Русской государственности, Ильин задался вопросом: «Что же рассыпало нас? Чем вызвано это разложение и распыление?» Напрашивавшийся в данном случае ответ «Войною и революцией» он назвал общим. Потому что такой ответ вызывал новый вопрос: почему же война породила революцию? И почему революция, целью которой было, по замыслу революционеров, «сорганизовать Россию и спасти ее от поражения», разложила страну и обеспечила ее поражение так, как не могли осуществить это никакие усилия старой власти?

Причины русской катастрофы, говорил при ответе на эти вопросы Ильин, нельзя сводить к «хозяйственной и технической отсталости» России. Иначе останется неясным, почему страна разложилась именно тогда, когда влияние этого фактора на ход войны было почти преодолено? Очевидно, что здесь проявились более глубокие дефекты — дефекты не материальные, а духовные. «Беспомощная и ленивая мысль, — продолжал Иван Александрович, — охотно останавливается на чьей-нибудь личной вине или на партийных ошибках. Конечно, было много личных промахов и неспособностей; еще больше было партийных ошибок и преступлений. Но их мало осуждать. Их необходимо опознать и вскрыть. Свести к общим закономерным увечьям русского духа. Эти увечья характеризуют русскую душу во всех слоях народа; они характерны не только для простых масс, но и для всей партийной “революционной демократии”. Они более или менее присущи каждому русскому человеку, и только единицы, исключения, свободны от них всецело»[12].

После этих слов Ильин вкратце охарактеризовал сущность четырех увечий русского духа, от преодоления которых зависело, по его мнению, будущее России.

Первым недугом им было названо «отсутствие сколько-нибудь сильного и зрелого правосознания». «Русские люди, — утверждал он, — не знают права; они не понимают, что оно имеет объективное содержание; не видят его объективного значения; не признают его, не уважают, не вменяют себе в обязанность его добровольное соблюдение; они не мотивируют правом свои поступки, блюдут его только из страха или корысти; не умеют ни жить им, ни творить его, ни бороться за него»[13].

Вторым русским недугом, проявившимся в революционных событиях 1917 года, Ильин объявил в своей речи «непонимание сущности государства и неумение его строить». По его словам, русские люди не умели отличить «государства от государственной власти, а власть от лица, ею облеченного; они привыкли жить в своем государстве, как больные, призреваемые в больнице»; они не понимали, что «государство русское — это они сами, так что оно существует именно в них, через них, в виде их»; они не чувствовали себя «включенными в свое государство» и совершенно не сливали себя с ним; у них не было «ни сознания своего государственного единства, ни воли к его поддержанию, ни способности к его сохранению»; они умели бояться своей государственной власти, когда она была сильной, но не умели ее уважать и укреплять ее, когда она была слабой; они умели «критиковать ее, бранить, подозревать ее, не доверять ей, и, если надо, то подкупать ее взяткою»; но не умели «ни доверять ей, сколь бы честна и безукоризненна она ни была, ни поддерживать ее повиновением»[14].

Третьим русским недугом Ильин назвал «непонимание сущности демократии и извращенное отношение к народу». «Русские люди, — говорил он, — понимают демократию как систему угождения темной массе; как систему управления, основанную на лести и потакании; как систему уговаривающего безвластия; как словесный турнир партий, подкупающих темную массу неосуществимыми и противогосударственными посулами. Вот почему демократия превратилась у нас в систему подкупа, где революционная демократия подкупала народ посулами и масса валила за тем, кто больше наобещает или даст; и русская революционная интеллигенция превратила демократию в позорную распродажу с молотка русской государственной власти»[15].

Четвертым русским недугом и самым главным Ильин признал «недостаток истинного патриотизма»[16]. Раскрытию сущности патриотизма, обоснованию того, что именно «любовь к отечеству лежит в основе и могучего правосознания, и здоровой государственности, и нормальной демократии», он посвятил бóльшую часть своей речи.

«Родина, — говорил он, — есть духовное единство моего народа. Она остается — несмотря на гибель субъектов и поколений. Она — единое для многих: для каждого “моя” — для всех “наша”, и все правы — общая для всех»[17].  Любить родину значит любить ее дух — не просто душу народа, его национальный характер, но «духовность его национального характера и национальный характер его духа»[18]. В этом свойстве патриотизма Ильин видел отличие его от простого инстинкта группового и национального самосохранения. Дух имеет сверхнациональную, общечеловеческую сущность, поэтому истинный патриот, по словам русского мыслителя, «не умеет ненавидеть и презирать другие народы — ибо он видит их духовную силу и их духовные достижения. И потому он дорожит каждым народом, как уже реальным и возможным хранилищем духа. Он любит в них духовность их национального характера, хотя национальный характер их духа может быть ему чужд. И эта любовь к чужому духу — не мешает ему любить свою родину». Отсюда Ильин делал вывод, что «любить свою родину умеет только тот, кто не умеет ненавидеть и презирать другие народы»[19].

Разворачивая данный тезис, Иван Александрович говорил далее:

«Истинный патриот любит в своем отечестве то, что должны любить и будут любить, когда узнают — и все другие народы; но за то и он любит у других народов то, что составляет истинный источник их величия и славы.

Истинный патриот не только не слеп к духовным достижениям других народов, но стремится постигнуть и усвоить их, ввести их в духовное творчество своей родины, чтобы обогатить ее жизнь, углубить ее путь и исцелить возможную неполноту ее достижений»[20].

«Только тот умеет любить свою родину, кто хоть раз испытал, что вселенная действительно может быть отечеством мудреца. Кто способен почувствовать, что Шекспир и Бетховен наши, общие, всемирные. Кто способен понять, почему русский крестьянин уверен, что Христос был русским.

И обратно: только тот может нелицемерно говорить о “братстве народов”, кто сумел найти свою родину, усвоить ее дух и слить с нею свою судьбу. В устах же приблудшего интернационалиста эти слова будут всегда кощунством и предательством»[21]. Последняя из приведенных фраз была явным выпадом против большевиков, прибывших в Россию из-за границы.

  Любовь к родине Ильин соединял с верой в нее. Истинный патриот, утверждал он, не может сомневаться в грядущем расцвете своей родины, что бы ни случилось с его народом; «он знает живым опытом и победами прошлого, верою и ведением, и предметною очевидностью, что его народ не покинут Богом, что дни падения преходящи, а духовные достижения вечны, что тяжкий молот истории неизбежно выкует из его отечества булат могучий и победный. Нельзя любить родину и не верить в нее. Ибо родина есть живая духовная сила, в которую нельзя не верить. Но верить в нее может лишь тот, кто живет ею, вместе с нею и ради нее, кто соединил с нею истоки своей творческой мысли и своего духовного самочувствия»[22].

Основываясь на этом понимании сущности патриотизма, Ильин делал в заключительной части своей речи оптимистический вывод о будущем России. «Только близорукие и малодушные могут думать, что Россия погибает, — заявлял он. — Нет, не погибает и не погибнет. Тому порукою не «политика больного человека»[23], а немнимое величие русского духа и его прошлых достижений. Но русские люди получают жестокий исторический урок, заслуженный ими и взывающий к глубокому пересмотру и переустройству всей внутренней жизни. Урок не первый — и, наверное, не последний: вот уже четвертое столетие подряд история России начинается с громового удара и потрясения. И первый раз за все это время Россия обладает интеллигентными силами, способными отозваться на исторический призыв — критическим всесторонним пересмотром и обновлением.

Завершая речь «О патриотизме», русский мыслитель говорил: «На наших плечах лежит великое бремя: научно понять, духовно осмыслить и творчески преодолеть переживаемый Россиею кризис. И вслед за тем заставить простой народ внять этому голосу разума, подчиниться ему и выполнить его волю и его предначертание. Таково патриотическое задание русской интеллигенции. Она должна с ним справиться, и она разрешит его, ибо Россия не погибает и не погибнет. Вопрос только в сроке и в размерах предстоящего страдания; но и эти оба условия зависят, прежде всего, от честности мысли и энергичности действующей воли. И я глубоко верю, что мы, преподаватели русских университетов, будем и впредь служить нашей России на этих основах живого духовного патриотизма»[24].

*   *   *

Связывая крушение Русской государственности с дефектами правосознания русского общества, И. А. Ильин тем самым выражал мысль о том, что ее возрождение предполагает формирование в России здорового правосознания.

В современной юридической литературе под правосознанием понимают, как правило, совокупность знаний, идей, взглядов, представлений, чувств и настроений, относящихся к праву[25]. Ильин связывал правосознание не только с правом, но и со всей вообще жизнью общества. «Жить — значит для человека жить правосознанием, в его функции и в его терминах: ибо оно остается всегда одною из великих и необходимых форм человеческой жизни»[26], — отмечал он.

Вместе с тем правосознание рассматривалось им в качестве «духовной основы государственного бытия». Разрушение в той или иной стране правосознания Ильин считал фактором, который неизбежно ведет ее к политической катастрофе — к гибели существующего в ней государства. «Революция зарождается в стране не в момент уличных движений, но в тот момент, когда в душах начинает колебаться доверие к власти»,[27] — констатировал он. Сущность же доверия к власти ученый видел в признании ее правотворческой компетентности, правовой воли и благонамеренной силы, а недоверие к власти расценивал как непризнание, отвержение государственного авторитета. Соответственно распространение презрения к государственной власти он рассматривал в качестве процесса, неминуемо влекущего за собой разложение правосознания. «Когда народ теряет уважение к своей власти или начинает питать к ней даже презрение, — отмечал Ильин, — то это означает, что его настигло глубокое духовное бедствие. Презрение к государственной власти есть начало всеобщего духовного развенчания и совлечения; за отрицанием публичных обязанностей идет отрицание всяких связей: презрение к государственному авторитету разлагает правосознание, разложение правосознания неминуемо захватывает честь и совесть, убивает чувство меры и справедливости, угашает веру и религию. Народ становится жертвою духовного нигилизма. Поэтому тот, кто облечен властью, имеет священную обязанность поддерживать уважение к ней. “Престиж” власти и “авторитет” власти составляют драгоценное достояние народа, его духовное богатство, залог его силы и расцвета: это есть накопленное веками уважение народа к самому себе и к своему национальному духу»[28].

По мнению Ильина, правосознание не просто сопутствует праву: оно в прямом смысле жизненно необходимо для права, составляя действительную жизнь права. «Право только тогда осуществит свое назначение, — подчеркивал он, — когда правосознание примет его, наполнится его содержанием и позволит новому знанию влиять на жизнь души, определять ее решения и направлять поведение человека. Тогда право станет силой во внутренней жизни человека, а через это и в его внешней жизни»[29].

Такому представлению о правосознании соответствовало вполне определенное понимание сущности права, его роли в общественной жизни. «Духовное назначение права, — утверждал Ильин, — состоит в том, чтобы жить в душах людей, «наполняя» своим содержанием их переживания и слагая, таким образом, в их сознании внутренние побуждения, воздействуя на их жизнь и на их внешний образ действий. Задача права в том, чтобы создавать в душе человека мотивы для лучшего поведения»[30].

Проводя эту мысль, Ильин особо подчеркивал, что «право по существу своему предписывает и воспрещает только внешние деяния людей»[31], что оно «не может и не стремится регулировать своими предписаниями душевно-духовную жизнь человека и сосредоточивает свое внимание на том, что внешне-уловимо и вовне-проявлено»,[32] что «право есть внешний порядок жизни».[33] По его мнению, именно в силу такого своего характера право нуждается в правосознании. «Творить внешний порядок жизни право может только через внутреннюю упорядоченность души, т. е. через правосознание»[34].

Государство русский мыслитель понимал в качестве явления, которое имеет не только материальное, но и духовное содержание, проникнутое «государственным правосознанием». Выражая этот взгляд, он подчеркивал: «Государственный образ мыслей, государственное настроение чувств, государственное воленаправление — все это вместе составляет необходимую и реальную основу всякого живого государства или вернее, — подлинную ткань его жизни. Это как бы тот воздух, которым оно дышит и без которого оно задыхается и гибнет. Где этого нет, там нет государства, а есть только его пустая видимость, и первые же серьезные затруднения не замедлят обнаружить это»[35]. Такое понимание сущности государства Ильин считал главным условием проведения успешной государственной политики. При этом Иван Александрович отмечал, что если государственная политика строится на основе воззрения на государство лишь как на внешнюю силу, оторванную от правосознания, то она неизбежно сосредотачивается на актах, выражающих интересы узкого круга правящих лиц. Государство в этом случае уводится из подлинной стихии народной жизни и превращается для его граждан «в чуждую им и неосмысленную систему мертвящего принуждения. Государственная принадлежность начинает переживаться как ненавистная кандальная цепь, а правители кажутся чуть ли не бессменными тюремщиками»[36].

Одним из главных проявлений «государственного правосознания» русский мыслитель считал патриотизм. В книге «О сущности правосознания» он посвятил ему специальную главу[37]. «Истинный патриотизм, — утверждал в ней И. А. Ильин, — родится из того же источника, как и нормальное правосознание: из духовной природы человека и из воли к духу. Любовь патриота посвящена тому же предмету, которому служит право: духовной жизни, ее устроению к расцвету».[38] Любить родину значило для Ильина «любить ее дух и через него все остальное, не просто “душу народа”, т. е. его национальный характер, но именно духовность его национального характера и национальный характер его духа»[39]. Иметь родину значило для него «иметь особый, самостоятельный естественно-правовой союз, не совпадающий со всемирной, общечеловеческой общиной, и отдавать ему преимущество в деле любви и служения»[40]. Увязывая понятие родины с понятием государства, Ильин тем не менее вполне четко различал их между собой. «Государство, — писал он в главе «О государственном правосознании», — определяется именно тем, что оно есть положительно-правовая форма родины, а родина есть его творческое, духовное содержание»[41].

*   *   *

Мысли И. А. Ильина о патриотизме представляют для нас особую ценность прежде всего потому, что высказывались они человеком, для которого любовь к Родине была не теоретической доктриной, но внутренней, заложенной в инстинкты программой поведения.

Иван Александрович ясно понимал, что большевики захватили власть в России надолго, что большевизм как явление имел свои корни в мировоззрении и психологии русского общества, а значит не мог однажды самопроизвольно исчезнуть без следа. Тем не менее он не стремился покинуть Россию. Объясняя эту свою позицию, казавшуюся многим русским интеллектуалам весьма странной, И. А. Ильин писал: «Был некий здоровый, органический инстинкт, который говорил нам, что надо не уходить, а принять борьбу на месте, цепко отстаивая русскую жизнь и русскую культуру шаг за шагом от надвигающегося разрушения, — объяснял он свой выбор. — Когда на родину идет стихийная беда в виде телесной или духовной заразы, то нельзя оставлять свою страну и спасать себя или даже живой «кусок» родины в своем лице.  Было когда-то, до революции, общее здоровье и им мы пользовались на месте, совместно и сообща; пришла общая беда, и ее мы должны принять на месте, совместно с нашим народом и сообща с ним. Или мы — кочевники, меняющие зараженное и обглоданное пастбище на другое, нетронутое? Или мы — зайцы, робко бегущие прочь, как только злой охотник спустит на нас злых собак? Или наша Россия есть дикое поле, на котором селится и властвует первая вторгшаяся шайка разбойников, не встречая ни протеста, ни противодействия?.. Пусть наши белые, свергающие, — свергают и свергнут; и те из нас, кто душою безоговорочно с ними, сумеют найти формы тайного содействия им. Но нужны еще отстаивающие и охраняющие внутри, ведущие цепкую, стойкую, черную работу, направленную на то, чтобы не выдать злодеям нашу Россию и сберечь от нее все, что возможно… И как уклониться от этой общей беды, когда она почти всеми поголовно испытывалась как общая вина. Об этой своей вине люди говорили редко и неохотно, но чувствовали ее все, все, для кого революция не была «достижением» и «праздником». Чего-то недоделали, недолюбили, недоумели; чего-то недооценили; что-то выдали, не отстояли, предали; чему-то попускали; в чем-то заблуждались… И вот — последствия. Сквозь все личные тревоги, заботы и опасности, на всех неискаженных лицах, во всех неожадневших и неизолгавшихся глазах — читалось это сознание своей вины; иногда даже у меньшевиков и эсеров…  И это чувство вны одних вело в белые ряды, других приковывало к месту: наше дело, наша беда, наша вина, нам и расхлебывать. Сколько раз мы выговаривали и это вслух: “Смотри, казнись, изживай, учись, — хотя бы ценою утраты всего, что любишь, здоровья и жизни…”

Уходят ли от постели больной матери? Да еще с чувством виновности в ее болезни? Да, уходят — разве только за врачом и лекарством. Но уходя за лекарством и врачом, оставляют кого-нибудь у ее изголовья. И вот — у этого изголовья мы и остались»[42] (выделено мною. — В. Т.).

Эти размышления Ильин изложил в статье «Очерки внутренней России», которая была опубликована 24 и 25 октября 1925 года в белградской газете «Новое время»[43]. Говоря о себе, Иван Александрович отмечал, что если бы его не изгнали и не расстреляли, то он, вероятно, и теперь все еще был бы в Советской России. «Знаю, — заявлял он в самом конце статьи, — что под напором большевиков, из года в год, обороняемое достояние России отчасти суживалось в объеме, отчасти углублялось в содержании. И ныне там остались храмы, библиотеки, музеи, памятники старины, живой состав русского народа, железные дороги, леса и недра. И, главное, духовно: русская душа, русская вера, русский характер, русский уклад. И в материальном, и в духовном есть невосстановимое. Огради его, Господи!»[44].

Еще один эпизод из жизни И. А. Ильина, показывающий, что патриотизм был сущностью его натуры, произошел во время Второй мировой войны. Иван Александрович пребывал тогда в Швейцарии. Не имея права выступать в периодических изданиях этой страны под собственным именем, он стал публиковать в них свои статьи под псевдонимами — Peter Just[45], R. K.[46], K. P.[47], S. L., Julius Hefer — или анонимно.

Это был тяжелый труд. Подготовка статьи на злободневные политические темы всегда требует наличия у ее автора не только специальных знаний, но и достоверной информации о тех или иных событиях или процессах, о которых он пишет. Ильин был к тому же чрезвычайно добросовестным ученым: он не мог публиковать то, что казалось ему сомнительным, и для рассеивания даже самых мелких сомнений шел в библиотеку, просматривал горы книг, превозмогая болезни и усталость.

Но больше всего тяготили Ильина не труды по подготовке статей — в этих трудах прошла почти вся его жизнь после окончания университета — а постоянная боязнь того, что редакции газет, для которых он писал свои статьи, исказят их при редактировании. Один из случаев подобной редакторской «правки», произошедший в начале июля 1944 года, стал для него настоящим потрясением. Самуэль Гаас, в газете которого Ильин с конца 1938 года регулярно публиковал свои материалы, исказил при редактировании его статьи смысл ее таким образом, что Россия предстала в виде страны, вынашивавшей планы завоевания Европы. Иван Александрович, в котором чувство патриотизма было безмерным, воспринял случившееся как ножевой удар в свое сердце. «Не могу уяснить причину, почему Вы, редактируя текст, — писал он Самуэлю Гаасу 8 июля, — отмели ту принципиально важную разницу, которую последовательно провожу я между двумя такими понятиями, как: 1) Сталин, компартия, III Интернационал и 2) Россия как порабощенная страна и замученный смертельно народ? Мало того. Вы трактуете эти совершенно несовместимые понятия как равнозначные. Так, на с. 13: «Россия постоянно вынашивала планы подрыва, пролетаризации и большевизации Европы»; на след. стр.: «Москва стремится к физическому устранению антисоветских элементов повсеместно» и т. д.

При чтении этих строчек у меня почернело в глазах. Россия — это моя Родина, которую я люблю безмерно, из-за которой вся моя личная жизнь поломалась, ради которой я пожертвовал профессией ученого. А Москва — историческая святыня моего народа, город моих отцов. Обе они насчитывают тысячу и более лет, но никогда не вынашивали они сатанинских планов против Европы.

Последние 22 года это был мой крест: мне постоянно приходится наталкиваться на такое непонимание и такое небрежение. Все это время здесь, в Европе, я работал неустанно над тем, чтобы донести правду о России и чтобы предупредить европейцев о коммунизме. Но, как видно, мне это не удается и повергает в отчаяние.

Такую напраслину я бы не возводил никогда и даже повода к тому не давал бы. Я бы скорее дал зарок вечного молчания, чтобы не причинить невзначай столь добросердечному, столь героическому, вконец измученному народу такой несправедливости. А вот Вашему народу я могу поставить в вину нечто совершенно другое, нечто полностью противоположное сказанному.

Вот уже третий день, как я тяжко борюсь с собой, окончательно утратил сон, не написал ни строчки. Если бы Вы знали, какие раны Вы нанесли мне своими исправлениями в тексте. То, что под ним не стоит моей фамилии, для меня не утешение: я отвечаю за все перед своей совестью и перед своим Отечеством.

Если бы Вы только заглянули мне в сердце и поняли, как я корю себя, как кляну судьбу свою, то не смогли бы не признать, что такую любовь может вызвать к жизни и заслужить только духовно великий народ…»[48].

[1] Текст статьи составлен на основе предисловия и §§ 2–3 главы 4 книги В.А.Томсинова «Мыслитель с поющим сердцем. Иван Александрович Ильин — русский идеолог эпохи революций», вышедшей в 2012 году в издательстве «Зерцало» в серии «Великие русские люди».

[2] С 1993-го по 1999 год вышло 10 томов в 12 книгах «Собрания сочинений» И. А. Ильина. Затем это собрание было продолжено и к настоящему времени напечатано еще 16 томов. Составителем всех этих томов и автором обширных комментариев к ним является Юрий Трофимович Лисица, доктор физико-математических наук, профессор кафедры математического анализа и теории функций в РУДН и одновременно зав. кафедрой религиоведения в Православном Свято-Тихоновском гуманитарном университете, Он же написал историко-биографический очерк «Иван Александрович Ильин», напечатанный в первом томе, и стал автором-составителем книги «Иван Ильин и Россия» (М.: Русская книга, 1999). В «Большой энциклопедии Русского народа», издаваемой Институтом Русской цивилизации», Ю. Т. Лисице принадлежит небольшая, но очень содержательная биографическая статья об И. А. Ильине. Неопубликованные фотографии и архивные материалы». Благодаря Юрию Трофимовичу Лисице архив Ильина, хранившийся в США, был перевезен в Россию и нашел свое пристанище в Московском государственном университете им. М. В. Ломоносова — альма-матер Ивана Александровича. Напечатанные тома «Собрания сочинений» И. А. Ильина включают, однако, далеко не все произведения русского мыслителя. Многие его научные и публицистические работы остались неопубликованными и хранятся в архивах. Неопубликованными остаются и многие письма Ильина. Большое количество его статей было напечатано на иностранных языках в малотиражных журналах и газетах, неизвестных в России. По приблизительным подсчетам неопубликованная часть литературного наследия великого русского мыслителя — его произведений и писем — могла бы составить при издании около 15 томов, если не более. По своему объему и главное — по идейной содержательности литературное наследие И. А. Ильина уникально.  Книга И. А. Ильина «О сущности правосознания» (вместе с его работой «Общее учение о праве и государстве»)  переиздана в 2003 г.  в серии «Русское юридическое наследие». См.: Ильин И. А.  Теория права и государства / Под редакцией и с предисловием В. А. Томсинова.      М.: Зерцало, 2003.

[3] Ильин И. А. Задание журнала // Ильин И. А. Собрание сочинений: Русский колокол. Журнал волевой идеи / Сост. и коммент. Ю. Т. Лисицы. М., 2008. С. 28–29.

[4]  Ильин И. А. О сущности правосознания // Ильин И. А. Собр. соч. В 10 томах. Том 4 / сост. и коммент. Ю. Т. Лисицы. М., 1994. Там же. С. 374.

[5] Там же.

[6] См. его жизнеописание в издании: Томсинов В. А. Константин Петрович Победоносцев (1827–1907): человек, государственный деятель и правовед // Юридические произведения / Под редакцией и с биографическим очерком В. А. Томсинова. М.: Зерцало, 2012. С. 7–216.

[7] Письмо К. П. Победоносцева к великому князю Александру Александровичу от 12 октября 1876 года // Письма Победоносцева к Александру III. Том 1. М., 1925. С. 53–54.

[8] Ильин И. А. Необходимо ограничить публичную дееспособность // Ильин И. А. Собрание сочинений в десяти томах. М., 1993. Том 2. Кн. 2. С. 14.  

[9] Ильин И. А. Задание журнала // Ильин И. А. Собрание сочинений: Русский колокол. Журнал волевой идеи. С. 21.

[10] Там же. С. 20–21.

[11] Ильин И. А. О патриотизме // Собрание сочинений: Справедливость или равенство? М., 2006. С. 353.

[12] Там же. С. 354.

[13] Там же. С. 354–355.

[14] Там же. С. 355.

[15] Там же. С. 356–357.

[16] Там же.  С. 357.

[17] Там же. С. 366.

[18] Там же. С. 369.

[19] Там же.

[20] Там же. С. 369–370.

[21] Там же. С. 370.

[22] Там же. С. 367.

[23] Ильин подразумевал под этим человеком В. И. Ленина.

[24] Ильин И. А. О патриотизме // Собрание сочинений: Справедливость или равенство? С. 373–374.

[25] См., напр.: Теория государства и права. Учебник / под ред. М. Н. Марченко. М.: Зерцало, 2009. С. 798.

[26] Ильин И. А. О сущности правосознания // Ильин И. А. Собр. соч. В 10 томах. Том 4 / сост. и коммент. Ю. Т. Лисицы. М., 1994. С. 155.

[27]  Там же. С. 374.

[28] Там же. С. 381–382.

[29] Там же. С. 180.

[30] Там же.

[31] Там же. С. 407.

[32] Там же. С. 407–408.

[33] Там же. С. 408.

[34] Там же.

[35] Ильин И. А. О сущности правосознания // Ильин И. А. Собр. соч. В 10 т. Т. 4. М., 1994. С. 262–263.

[36] Там же. С. 259.

[37] Там же. С. 240–258.

[38] Там же. С. 242.

[39] Там же. С. 255.

[40] Там же. С. 242.

[41] Там же. С. 258.

[42] Ильин И. А.  Очерки внутренней России // Ильин И. А. Собрание сочинений: Статьи. Лекции. Выступления. Рецензии (1906–1954). С. 330–332.

[43] Новое время. Белград, 1925. № 1347. С. 2–3. № 1348. С. 2–3.

[44] Ильин И. А.  Очерки внутренней России // Ильин И. А. Собрание сочинений: Статьи. Лекции. Выступления. Рецензии (1906–1954). С. 334.

[45] Петр Справедливый

[46] Под этим псевдонимом публиковались статьи И. А. Ильина о России. Отсюда можно сделать вывод, что R. K. означает «Russish Korrespondent (Русский Корреспондент)»

[47] Под псевдонимом K. P. публиковались статьи Ильина о событиях в Прибалтийских государствах: Ю. Т. Лисица предполагает в своем комментарии к статьям русского мыслителя швейцарского периода его жизни, что вероятно, эти буквы обозначают «Корреспондента из Прибалтики». См.: Ильин И. А. Собрание сочинений: Гитлер и Сталин. Публицистика 1939–1945 годов. М., 2004. С. 537.

[48] Ильин И. А. Письмо к Самуэлю Гаасу от 8 июля 1944 г. // Ильин И. А. Собрание сочинений: Сталин и Гитлер. Публицистика 1939–1945 годов. С. 466–467.

You must be logged in to post a comment Login